Table of Contents
I. Поводок
Когда полиция разбиралась на месте, я сидел на асфальте в тени, с собакой, и ждал, пока всё закончится и я смогу довезти мясо до морозилки. Пятнадцать килограммов. Летом. Это, забегая вперёд, была самая большая моя ошибка за весь день — не то, за что меня арестовывали, а вера в то, что мясо я всё-таки довезу.
Пока я сидел на асфальте, голова моя была занята вещами сугубо мирными. Я — инженер, и в тот момент я вполне буднично планировал следующий рабочий день: какие чертежи надо проверить, какие расчёты успеть сделать, какие документы разработать к сроку. Обычная человеческая невинность понедельника, который ещё не наступил. О том, что следующий рабочий день я проведу, считая поезда метро по вибрации в бетоне, я в тот момент не догадывался. Оно и к лучшему.
Сценарий с наручниками я проигрывал в голове давно, поэтому, когда мне их показали, я не был ошарашен. Я показал им в ответ поводок. Логика была безупречной: у меня на руках собака, у вас на руках браслеты, кто-то из нас явно не готов. Это не произвело впечатления. Наручники застегнули, и я понял простую вещь: у меня появился новый квест. Его надо пройти.
Дальше всё, что со мной происходило, я предпочитаю называть квестом. Так честнее. «Заключение» — слишком громко для двух суток, «задержание» — слишком сухо, а квест — в самый раз: непонятные правила, враждебные NPC, ограниченный инвентарь и полное отсутствие карты.
Меня арестовывали двое. Второй в паре была какая-то латиноамериканка, которая заранее решила, что я монстр, и время от времени этот тезис проверяла. Я в самом начале сообщил, что не говорю по-французски — по бельгийскому закону мне полагался автоматически пригнанный нидерландоязычный коллега. Коллегу не пригнали. Обошлись. Суть обвинений при аресте я так и не услышал; мне их объяснили сильно позже, когда это уже было скорее формальностью, чем новостью.
Когда я всё-таки перешёл на французский — на тот французский, который у меня есть, — она ехидно отметила, что я, оказывается, врал и по-французски умею. Я мог бы объяснить разницу между «не говорю» и «не хочу давать показания на языке, которым владею плохо, в ситуации, где каждое слово потом зачитают вслух пять раз». Но «не верь, не бойся, не проси» распространяется и на «не объясняй». Я промолчал.
Стоять долго я не могу — это медицинское, а не характер. Поэтому я садился на землю и на приказ встать отвечал отказом. Латина находила это симптомом моей общей несостоятельности и местами, как ей казалось, едко комментировала. Мол, вон ты какой несчастный. Я не спорил. Несчастный так несчастный. Спорить с человеком, у которого ключи от наручников, — это не позиция, это хобби.
II. Оформление
Принимают и оформляют тебя те же, кто и арестовал. Это важная деталь конструкции: у людей, которые тебя оформляют, уже сложилось мнение о тебе как о преступнике, и жалости они не испытывают. Скорее наоборот — оформление идёт как бы в счёт будущего приговора, авансом.
За два дня я успел составить любительскую классификацию надзирательского состава. Процентов десять-пятнадцать — это явные садисты или, мягче, люди, которые любят и умеют наказывать того, кто ещё даже не преступник. Их видно сразу, по мелочам: по позе, интонации, осанке, по особому взгляду, который не смотрит, а ищет — где бы сделать тебе чуть хуже, оставаясь в рамках инструкции. Остальные не злые, просто равнодушные, и это, как ни странно, огромное облегчение: равнодушный делает свою работу и идёт дальше, а ищущий работает с душой.
Один такой застёгивал на мне наручники. «Вам не больно, менеер?» — спросил он. Спасибо, что спросили, ответил я, больно. «Так это и не должно быть приятно, менеер». И вот тут я понял, что имею дело с мастером: вопрос был задан не из заботы, а чтобы получить подтверждение, что больно, и им насладиться. Забота как доставка удовольствия себе. Тонкая работа.
С тем же мастером я прошёл квест «телефонный звонок». Можно позвонить? Да, менеер, говорите номер, я наберу. Но номер лежит в телефонной книжке смартфона, а смартфон открывать нельзя. Тупик. Хорошо, говорю, можно тогда хотя бы выключить телефон, чтобы он не сел? Нет, менеер, нельзя. Можно написать имейл? Можно переслать записку по имейлу? Ответ вы уже знаете. К этому моменту я поймал закономерность: он говорит «нет» на всё, на что можно сказать «нет», и делает это с тихим удовольствием. Внутри меня зрело хулиганское желание попросить ещё что-нибудь — специально, чтобы дать ему сказать «нет» ещё раз, раз ему так хорошо. Но я решил не доставлять. Просто: ок, спасибо. Кстати, к вопросу о справедливости и мясе: пока мы разыгрывали этот скетч, в багажнике оставленной на жаре машины дозревали пятнадцать килограммов, которые я так и не довёз. Но об этом — в самом конце.
Кстати, как выяснилось потом, среди cipier’ов попадаются и нормальные: такой без всякой просьбы застегнёт наручники спереди, а не за спиной, потому что спереди попросту удобнее. Разница между «спереди» и «сзади» — это, по сути, вся разница между человеком при исполнении и исполнением при человеке.
Снимают отпечатки. Пальцы, потом торец ладони. Сканер работает криво — не считывает. Это злит охранника. Злость передаётся мне: мою руку начинают дёргать нервнее. А у меня тремор. Тремор от того, что руку дёргают, сканер от тремора читает ещё хуже, охранник от этого злится сильнее — прекрасная петля обратной связи, спроектированная людьми, которые про обратную связь никогда не слышали. Я мысленно отметил, что систему стоило бы демпфировать. Вслух не стал.
Потом ощупывают тело. Везде. Приятно — если не помнить о поле исполнителя. Исполнитель был мужчина, и это чуть портило впечатление; я где-то слышал, что в бельгийской полиции высокий процент геев, и подумал, что для кого-то это, вероятно, работа мечты. Мне же в тот момент просто было душно.
Душно — потому что в комнате, где меня оформляли, не было вентиляции. Это я заметил сразу, раньше, чем заметил собственный дискомфорт. На том французском, который у меня есть, я поинтересовался, не бывает ли у них тут головных болей. Меня спросили — что, у тебя голова болит? Нет, ответил я, у вас. С чего вдруг? Так у вас вентиляции нет. И добавил — уже про себя, — что дверь в приёмную всегда открыта, а в коридоре вытяжка есть. То есть они, сами того не зная, проветривают свою душегубку через коридор, за счёт архитектуры, а не за счёт проекта. Бесплатно и незаслуженно.
Отдельный номер программы — вывернуть футболку. Франкофонные полицейские, как я выяснил опытным путём, искренне верят, что если проорать одну и ту же команду несколько раз, она станет понятной нидерландоязычному. Команду «вывернуть футболку» я понял с пятого раза, когда у меня уже заложило уши. Сначала я честно попытался выполнить «кругом». Потом снял футболку. Потом повертел её так и сяк, демонстрируя готовность к сотрудничеству. Потом, когда полицейский стал пунцовым, у меня в голове от чистой безысходности возникла идея: а вдруг — вывернуть? Вывернул. Угадал.
Выворачивали, как я понял, чтобы проверить, нет ли на мне ещё шнурков. Логика здоровая — шнурки, ремень, всё, на чём теоретически можно повеситься, изымается под опись. Смешно другое: главный шнурок они провтыкали. Я как был в спортивных шортах, так в них и остался. И если бы мне действительно надо было свести счёты, завязки от шорт были при мне всю дорогу. Система, которая отбирает у тебя шнурки от ботинок и оставляет шнурок на поясе, — это не система безопасности, это ритуал. Мне ритуалы нравятся своей честностью: они не работают, но зато выглядят.
III. Первая камера
Первый изолятор — это шесть ячеек. Камерой такое назвать трудно, ячейка — точнее. Запах бьёт сразу, и я его узнал: запах плацкартного вагона. Всю жизнь я думал, что это запах сгоревшего угля из вагонных котлов. Оказалось — нет. Оказалось, это запах застоявшейся мочи в туалетах и старого пота на топчанах. Одно из немногих подлинных открытий, которые я вынес из этого квеста: детство пахло не углём.
Камера первого уровня: бетонный цоколь, на нём топчан из искусственной кожи. Подушки нет. Унитаз из нержавейки. Слив — снаружи, за пределами камеры. Воду спускают один раз, при смене жильца. Помыть руки — нет. Туалетная бумага — нет. Мне, человеку, который ест раз в день и способен долго обходиться без похода по-большому, повезло: я в эту конструкцию просто удачно вписался по обмену веществ. Голодных и торопливых система не предусматривает.
Пока голодные и торопливые страдали, я занялся тем, чем занимаюсь в любом помещении, куда меня заводят: стал читать его. Правда, читать в самой ячейке было особо нечего — она нарочно пуста, голый бетон, ни трубы, ни короба, ни лампы в пределах досягаемости. Вся инженерия вынесена наружу, за дверь: кабельные трассы, отопление, разводка воды — всё это идёт по коридору, куда меня выводили в туалет и на допрос. Вот там я и читал здание урывками, по дороге. Ага, кабели. Вот отопление, а вот просто вода — по-разному идут. Где пожарные трубы? На потолке коридора две лампы подряд, вместо одной: балка даёт тень, свет пришлось ставить с двух сторон. Петли на дверях камер скрытые. А во дворце потом окажутся петли внутри, и к ним прикручены упоры с острыми углами, чтобы дверь нельзя было снять изнутри. Система бейджей и шлюзов вот такая. Со стороны я, наверное, выглядел как человек, который работает под прикрытием и собирает данные для штурма. На деле я просто не умею находиться внутри конструкции и не разбирать её на узлы — это включается само, без моего разрешения, и в тюрьме оказалось единственным, что у меня не отобрали под опись. Пустую же камеру и придумали пустой ровно для того, чтобы читать было нечего. В этом смысле проектировщик меня переиграл.
В камере — видеокамера. Смотрит прямо на то место, где стоишь, когда писаешь. То есть буквально на пенис. Я надеюсь, парни на том конце провода получили от смены удовольствие; работа у них, судя по обстановке, невесёлая.
Глядя на эту видеокамеру, я почему-то провалился в воспоминание почти четвертьвековой давности. Мы с женой снимали макро на природе — ящерицу, цветок, жука. У нас только-только появилась первая цифровая камера, Minolta DiMAGE 7i, с дисплеем на задней стенке, на котором можно было сразу увидеть, что ты снял. Для людей, выросших на плёнке, проявке и заклинании «отпечатайте, пожалуйста, только хорошие кадры», это было чистое волшебство: снял — и тут же смотришь. Мы сидели на берегу и упивались чудом электроники. А рядом другая пара о чём-то спорила, и до нас долетали обрывки: «телевизор в камере», «зачем в камере телевизор». Мы переглянулись, посмотрели на свою «Минольту», прикинули: ну, дисплей есть, но это же не телевизор, и вообще — зачем камере телевизор? Пока один из той пары не произнёс фразу, которая всё расставила по местам: телевизор в камере ничего не решает, это всё равно камера, и ты в ней сидишь. А-а-а. Они говорили не про фотоаппарат. Слово «камера» у них было из другого, тюремного словаря — и вот теперь, четверть века спустя, я наконец оказался внутри их значения этого слова. С видеокамерой, направленной на мой пенис. Круг замкнулся.
Темно не бывает никогда. Я вспомнил Оруэлла — «место, где нет темноты». У Оруэлла это звучало зловеще и метафизически, а на практике оказалось банальной люминесцентной лампой. Она, естественно, звенит от старости своими пятьюдесятью герцами. Постоянно. Ровный такой звон сети, прямо в череп. Хорошо ещё, что не мерцает, — мерцание я бы, пожалуй, начал считать.
Через какое-то время в этом ровном звоне начинаешь различать нюансы. Или тебе начинает казаться, что различаешь, — проверить-то нечем. Примерно так же, стоит закрыть глаза, начинает казаться, что лежишь ты не на топчане под бетонным потолком, а на траве, под деревьями. Ты прекрасно понимаешь, что это галлюцинация. Но обращаешься с ней бережно, как с чем-то хрупким: стараешься не спугнуть, не впустить в неё внешний мир. Мешает одно — пятидесятигерцовый звон никуда не делся, он лезет в картинку и всё портит. И ты, вместо того чтобы просто отпустить его, зачем-то принимаешься искать ему место внутри видения. Ладно, решаешь ты, пусть это будут цикады. Цикады подходят. Даже уплывая от реальности, отпустить звук просто так не выходит — надо непременно его куда-то пристроить.
Вентиляцию я проверил первым делом. Вытяжка была — но дверь оказалась без щелей, притока нет, а значит, и тяги нет. Вытяжной канал при отсутствии притока — это просто дырка в стене с приличным видом. Я это отметил с неодобрением и с некоторым, признаюсь, злорадством: приятно, сидя внутри плохо спроектированной системы, точно знать, в каком узле она плохо спроектирована.
IV. Вода
Пить не давали. На вопрос «можно воды?» ответ был один, и он же был любимой фразой всего надзорного состава. Звучала она на двух языках. В основном по-французски — «Ceci n’est pas un hôtel, monsieur». И на этой фразе у меня всякий раз всплывал перед глазами флешбек: картина в рамке, курительная трубка и подпись под ней — «Ceci n’est pas une pipe», это не трубка. Та же торжественная интонация отрицания очевидного, только вместо трубки — отель. Магритт, главный художник Брюсселя, не покидал Брюссель даже здесь, в КПЗ: он поджидал меня на стене воображения ровно в тот момент, когда мне отказывали в воде. Когда везло, фраза приходила по-нидерландски: «Dit is geen hotel, meneer». По-нидерландски она была короче и как-то честнее, без парижских кружев и без Магритта. Смысл в обоих случаях был один: здесь вам не отель, менеер. В голландском для надзирателя есть отдельное красивое слово — cipier. Так вот, все cipier’ы, с которыми я имел дело, производили впечатление NPC, в которых зашили одну-две реплики. Можно воды? — Здесь вам не отель, менеер. Контекст: духота, за тридцать, двенадцать часов без единого глотка.
Воду я получил, только когда меня вывели на допрос. Первым делом выпил шесть стаканов подряд. Не из гуманизма — просто дали стаканчик и показали на кран у пола, в цоколе блока камер. Шесть стаканов после двенадцати часов — это, я вам доложу, переживание почти неприличной остроты.
С едой — та же школа. Двое суток, одна ночь. Покормили один раз, уже во «дворце правосудия». Что дают в Бельгии голодному человеку? Правильно: две бельгийские вафли в одноразовой упаковке. Страна держит марку даже в подвале — чем богата, тем и кормит. И вот что оказалось: двух вафель на двое суток вполне достаточно. Не потому, что их много, а потому, что на таком стрессе есть не хочется вовсе. Организм переходит в режим клетки и еду воспринимает как лишнюю переменную. Где-то на второй вафле я поймал себя на том, что понимаю животных, которые после водворения в клетку отказываются от еды, — гораздо лучше, чем хотел бы. Но среди контингента попадались бывалые — эти требовали еду, жаловались, что голодные, качали права. Ответ они получали ровно тот, который вы уже выучили наизусть. Здесь вам не отель, менеер.
V. Объект
Что действительно сводит с ума — не сама камера, а интерком. Он есть в каждой ячейке, и единственная его функция — напоминать тебе, что ты объект. Наивные соседи на него нажимали. Интерком долго отвечал регулярными гудками — они аккуратно ложились поверх звона лампы, получался дуэт. Потом сосед нажимал ещё. И ещё. И ещё. Классическая персеверация: человек повторяет действие, которое не даёт результата, всё с той же надеждой. Я, каюсь, поставил на этом диагноз целой популяции: похоже, у людей, склонных к криминалу, есть проблемы с орбитофронтальной корой — той самой, что отвечает за «это не работает, прекрати». Наблюдение ненаучное, выборка нерепрезентативная, но интерком гудел убедительно.
Все киношные штампы про тюрьму — не штампы, а протокол. Дикие крики. Дикий стук в дверь ногами и телом. Молитвы вслух, на крике, про то, что «аллаху акбар» — и, судя по интонации, акбар там был полный. Один раз в эфире прошла даже «Белла чао», причём не единожды. Иногда проваливаешься в дрёму — тебя будит очередной вопль. А в ответ на вопль из другой ячейки раздаётся яростное «Silence!!!» — по-французски, «силанс», с оттяжкой на последнем слоге. Не от охранника, нет. Охранникам всё равно. От соседа. Заключённые наводили порядок сами, потому что администрация в этот сервис не входила. Здесь вам не отель, менеер — но произносил это уже не cipier, а такой же арестант из-за стены.
Между арестованными складывается групповая динамика, и в ней всегда заводится шут. У нас шутом был худой весёлый брюнет, афро-арабских кровей, дружелюбный до неприличия на фоне остальных — а остальные предпочитали сидеть с закрытыми глазами и не общаться ни с кем. Шут травил истории, веселил и соседей, и охрану, показывал, как удобнее сесть в наручниках, предлагал подвинуться, когда освобождалось место. Он выполнял важную социальную работу и, кажется, единственный из нас неплохо проводил время.
VI. Время
Постоянный свет, отсутствие шнурков и новостей, зачитанные до дыр граффити на стенах — я до сих пор не понимаю, чем их умудрились нацарапать, — всё это вместе делает одну простую вещь: ты теряешь время. Не «скучаешь», а именно теряешь единицу измерения. Часов нет, окон нет, смены дня и ночи нет, лампа звенит одинаково всегда.
Пришлось искать часы в самой конструкции. Утром я понял, что наступило утро, по тому, что пошли поезда метро: лёгкая вибрация в бетоне, регулярная. Можно засекать промежутки между поездами, переводить в среднее время интервала и хоть как-то реконструировать ход суток. Голова, которая ещё сутки назад планировала чертежи, нашла себе объект для мониторинга — очень специфический, но всё же объект.
Когда перестаёшь надеяться, что тебя вот-вот выпустят, освобождается голова, и она принимается за единственное доступное дело — структурировать быт. У арестанта быт скудный, но и его можно организовать. Я, например, ввёл прогулки.
Пять километров в день я всё-таки нашёл где взять. Не в гору и не по улице, а внутри ячейки: три шага туда, три обратно. Есть у взрослых такой заслуженный жанр поучения — «я в твоём детстве ходил пять километров в школу пешком, в гору, против ветра, зимой, в метель, а у тебя интернет». Так вот, докладываю: пять километров в гору — это ерунда. Настоящее достижение — намотать те же пять километров на площади в три шага. Не в гору. В клетке. Чтобы не кружилась голова, ходишь не по прямой, а восьмёрками; чтобы было хоть какое-то развлечение, время от времени меняешь направление восьмёрок.
И вот на очередной восьмёрке я вспомнил снежного барса. Когда-то в зоопарке меня поразил барс, который мерил свою клетку шагами — ровно, безостановочно, из угла в угол. Мне тогда показалось, что ему очень нехорошо. Я сказал об этом смотрителю. Смотритель ответил, что животные не понимают, что такое несвобода. Я тогда промолчал, а теперь, наматывая собственные восьмёрки, знаю точно: понимают. Отлично понимают. Просто им, в отличие от смотрителя, нечем об этом соврать.
Однажды я так энергично подошёл к двери на очередном витке, что напугал охранника. Он как раз открыл окошко — спросить, не надо ли в туалет, — и мы встретились в нём вплотную. Нас разделяла решёточка и стеклянная вставка (чтобы не плевали, надо полагать), но по инерции я оказался буквально нос к носу с его лицом. «Спасибо, не надо», — сказал я. Обоим было неловко, как будто мы нечаянно поцеловались.
На эту стеклянную вставку я потом смотрел с профессиональным интересом — как на лучшую иллюстрацию к их системе безопасности. Помните шнурки? У меня изъяли под опись ботиночные шнурки и ремень, а оставили завязки на шортах и вот это шатающееся стекло в двери. Реквизит отобрали на входе, несущие конструкции оставили на сцене. Безопасность, которая обыскивает обувь и не замечает стекла в полуметре, — это не безопасность, это ритуал. А ритуалы, как мы уже установили, я ценю за честность: не работают, зато красиво выглядят.
VII. Оставить надежду
Мучает не само сидение и не само ожидание. Мучает сидение с чувством обиды и несправедливости, сидение с надеждой, что вот сейчас всё кончится, сидение с прислушиванием к шагам в коридоре — а вдруг за тобой. А когда шаги останавливаются у твоей двери и её действительно открывают — а вдруг выпустят.
Начитавшись в своё время Виктора Франкла, я вспомнил главное: надежду в таком месте надо оставить. Не в смысле отчаяться, а в смысле перестать привязывать своё состояние к внешнему событию, которым ты не управляешь. И это, как ни странно, сработало. Когда мне объявили, что ночуем здесь, я воспринял это спокойно.
Я только не сразу понял механику. Сначала сказали, что завтра к восьми утра нужно прибыть в магистрат. Я деловито спросил адрес. Мне назвали. Я сказал: хорошо, подъеду. Мне ответили, чтобы я не беспокоился — меня подвезут. Ещё где-то полсекунды я умилялся продвинутому сервису, а потом как понял.
VIII. Пати-вэн
Утро я определил по метро — под вечер вибрация в бетоне стихла, а под утро возобновилась. Значит, город проснулся, значит, скоро повезут. Вот чем меня и «подвезли»: утренней перевозкой из районного КПЗ во дворец правосудия. Автозак.
В русскоязычном интернете, после известных протестов, за таким автозаком закрепилось прозвище «пати-вэн», и я сначала думал, что это из-за мигалки: синий проблесковый над крышей и правда напоминает дискотеку. Но потом, изнутри, понял: дело не только в мигалке.
Внутри автозак разделён на индивидуальные кабинки из плексигласа. Ты пристёгнут, ты в наручниках, ты почти ничего не видишь. И вот тут начинается развлечение, которое я по остроте ощущений поставил бы где-то между IMAX и выводом на допрос: ты пытаешься по отражениям в плексигласовых стенках реконструировать, куда едет машина. Вот поворот — по тому, как качнулось отражение. Вот светофор — по тому, как машина замерла и качнулась назад. Сенсорная депривация работает безотказно: когда у мозга отбирают почти все входные данные, он с восторгом набрасывается на любые оставшиеся. Отражение фонаря в плексигласе становится событием. Поворот направо — сюжетом.
Тот же голод по контакту рождает и совершенно неожиданное братство. За сутки с небольшим у меня возникли тёплые чувства, граничащие с искренней дружбой, ко всем, с кем я пересёкся взглядом больше одного раза. Охранники в основном держали покерфейс, а вот арестованные — нет: взаимное узнавание, кивки, как будто мы знакомы годы. Хотя на самом деле мы всего лишь ехали в одном автозаке и потом сидели в наручниках на одной скамейке во дворце. Но в условиях сенсорного голода этого достаточно, чтобы человек напротив стал тебе почти родственником.
И над всем этим — фигура шута. Того самого худого весёлого брюнета. Он и в автозаке умудрялся травить истории через плексиглас, и это была, пожалуй, самая ценная социальная функция во всём процессе: кто-то же должен напоминать, что мы пока ещё люди, а не только объекты с номерами.
IX. Дворец правосудия
Привезли. Дворец правосудия в Брюсселе — старое здание в ремонте примерно вечность, поэтому правосудие временно переехало в новое. У нового два этажа ниже уровня земли, и оба заполнены камерками. Почти все без туалета, все без топчана. Я потом долго крутил в голове эту деталь и пришёл к выводу, что она не архитектурная случайность, а точная метафора: правосудие в буквальном смысле стоит на двух подземных этажах несвободы. Фундамент — камеры. Выше уже колонны, мрамор и наверху, над входом, — она. Юстиция. Меч в одной руке, весы в другой, на глазах повязка.
Официально повязка означает беспристрастность: суд не смотрит на лица, все перед законом равны. Но снизу, из подвала, конструкция читается иначе. Повязка — это не «не смотрю на лица». Это «не вижу и не хочу видеть ничего за пределами системы». А теперь главное: с завязанными глазами она физически не может считать показания собственных весов. Она держит измерительный прибор, с которого не в состоянии снять результат. Инженер бы такую схему не принял в эксплуатацию: датчик есть, оператор ослеплён, обратной связи нет. И вот на этой конструкции — меч, который рубит, весы, которые никто не читает, — и держится всё здание.
Философы со времён Платона так и не сумели закрыть вопрос, что такое справедливость. Я, отсидев двое суток в её фундаменте, для себя закрыл. Справедливость — не универсальный закон мироздания, а конкретная частная эмоция конкретного человека в конкретный момент. Она субъективна, как вкус, и невоспроизводима, как настроение. А вся система вокруг — мантии, ритуалы, латынь, мрамор, богиня с завязанными глазами — это театр, добросовестно поставленный, чтобы у публики возникла нужная эмоция. Эмоция справедливости. Спектакль хороший, играют убедительно, декорации дорогие. Просто не надо путать театр с физикой. Я и не путал — мне, из оркестровой ямы, ну, то есть из подвала, было отлично видно, где сцена, а где несущая стена. А в самой яме играл оркестр: удары ногами в двери, дикие крики, молитвы на разрыв и «Белла чао» на бис. Аккомпанемент к правосудию.
Принимали меня во дворце снова под опись. Приёмщик, разбирая мои бумаги, искренне удивился: за эту смену я был у него уже вторым фламандцем. Второй фламандец за смену — это, по его лицу, было статистической аномалией, вроде двух молний в одно дерево. И вот что интересно: в стране, где давно шутят, что по-фламандски принято говорить о деньгах, а по-французски — о chômage, о пособии по безработице, его удивление не выглядело трансляцией стереотипа. Оно выглядело опорой на живую рабочую статистику: человек просто отметил редкое событие на своём участке. Я не стал уточнять, радоваться мне за родную языковую группу или огорчаться, что я эту благородную статистику порчу.
Свою камеру во дворце я, вернувшись из туалета, узнал по граффити. Их я успел выучить за первые пару часов — те же стены, тот же почерк отчаяния, — и, когда охранник вместе со мной искал, какая из ячеек моя, я показал ему: вот эта, я её помню. Он заметил без иронии, что мне повезло, тут хоть почитать есть. Он был прав. Библиотека скудная, но постоянных читателей у неё, судя по зачитанности, хватало. Как и писателей — некоторые, наверное, уже стали классиками жанра. Присутствовали и критики: стены были усеяны следами биологических жидкостей — харчки, плевки, — а на особо крупных рецензиях буйно росла чёрная плесень.
Вентиляция во дворце, к слову, работала: дверь была со щелями, тяга появилась. Хоть где-то приток с вытяжкой наконец встретились.
Про туалет во дворце нужно рассказать отдельно, потому что это тоже квест. В туалет выводят по очереди: приходят, спрашивают, надо ли, ведут. А могут и уйти на обед — прямо посреди очереди. Тогда по всему блоку начинается знакомая музыка: стук в двери, удары ногами. На двери моей камеры, что в районном КПЗ, что во дворце, отчётливо читались два пятна попаданий ногой — одно пониже и пошире, второе повыше и покучнее. Люди либо колотят как попало, либо бьют прицельно; распределение попаданий честно об этом свидетельствует.
Сам туалет — торжество экономии. Кран не работает, вместо него из унитаза-умывальника торчит фонтанчик из нержавейки, который по нажатию кнопки выдаёт струйку. Струйка настолько слабая, что не отрывается от стенки — стекает по ней, не долетая до рук. Помыться под ней невозможно физически. Но я к тому моменту уже приноровился к дефициту. Когда меня повели по-большому, я захватил с собой выданную мне бутылочку из-под воды, которую на этот раз забыли отобрать. Набрал в неё из фонтанчика воды — медленно, по капле, зато набрал, отвечая при этом охраннице, стоявшей за незакрытой дверью, что вот-вот закончу. «Вот-вот закончу» — и мозг, паразит, тут же услужливо подсунул из глубин памяти «that’s what she said», выбрав для этой шутки, конечно, идеальные декорации: тюремный сортир, конвой у двери, бутылочка воды в руке. И сумел, во-первых, подмыться, а во-вторых, потом помыть руки. Без мыла, конечно; мыло — это уже уровень отеля, а здесь вам, как мы установили, не он. А после эта бутылочка ещё долго служила мне хоть какой-то подушкой на холодном бетоне лежака. Пустая пластиковая поллитровка под щёкой — не пух, но когда альтернатива голый цоколь, начинаешь ценить и её.
X. Показания
Историю приходится рассказывать много раз. Адвокату в изоляторе. Полицейскому. Адвокату во дворце. Снова полицейскому. В магистрате. К пятому разу ты знаешь свой текст наизусть и произносишь его с интонацией экскурсовода.
Все, с кем говоришь, прекрасно натренированы на эмпатию к преступнику. «Да-да, у вас не было выхода. Да-да, мы понимаем». На это я не велся ни секунды — «не верь, не бойся, не проси» я усвоил ещё до всякого дворца. Но, к их чести, садистов среди них не было. Наоборот: те, кто меня допрашивал, лёгкими толчками в разговоре помогали мне сформулировать показания так, чтобы меня можно было выпустить. У них на руках были фотографии-доказательства, но они понимали, что история появления этих изображений может сильно отличаться от первой очевидной версии. И давали мне шанс эту историю рассказать. За это им искреннее спасибо — потому что решался, по сути, простой вопрос: тюрьма или домой.
Из людей дворца мне запомнилось несколько. Охранник с великолепными усами — я бы с ним подружился, но он был неразговорчив и, главное, постоянно сам себе выяснял, дозволено ли что-нибудь. Пересел человек в очереди за угол на другую скамейку — усатый немедленно уточнял у себя: не положено. Он был не злой, просто целиком состоял из служебной инструкции, и инструкция ему заменяла позвоночник.
Была охранница — поджарая дама лет сорока пяти — пятидесяти, в боевом макияже, с прозрачно-голубыми глазами и пергидрольными волосами, стянутыми в конский хвост, — которая нашла повод орать на меня примерно минуту. Смысл ора сводился к тому, что если я ещё раз (нужное вставить), то она вообще никогда мне дверь не откроет. Что именно «нужное вставить», я так и не узнал — орала она по-французски, а я по-французски крик не разбираю. Так и остался наказан за что-то, чего не понял: чистейший Кафка, только с пергидролем. А когда меня уже выписывали с вещами, она прошла мимо, и я на автомате улыбнулся ей как знакомому — мозг за сутки записал её в круг общения. Она посмотрела на меня тем самым взглядом, которым мужчины смотрят на полуголых женщин, призывно улыбнулась и слегка мотнула головой: мол, я — там. Я подумал: иди ты нафиг со своим утюгом. Групповая динамика — штука мощная, но не настолько.
XI. Лифт с пустым пистолетом
Один раз я застрял в лифте с двумя охранниками. Не удержался и процитировал классику: это не меня заперли с вами, это вас заперли со мной. Женщина осталась отстранённой. Мужчина оказался вполне приветливым — с интеллигентной бородкой, слегка в курсе моего дела, и это было приятно: для него я почему-то не был объектом. Пока мы стояли, я объяснял им, что диспетчер может принудительно поднять кабину на ближайший этаж, надо только дозвониться. Дозвониться мешало то, что у женщины что-то было с бейджиком. Её я не запомнил — только бейджик.
А вот пистолет запомнил. Я спросил у бородатого, зачем они носят оружие с пустым магазином. Оказалось — классическое бельгийское решение. Охраннику нельзя быть без оружия, но нельзя и позволять этому оружию — вольно или невольно — стрелять внутри тюрьмы. Выход изящен: пистолет есть, магазина нет. Символ власти при нулевой огневой мощи. Был ли патрон в патроннике, я уточнять не стал — есть вопросы, которые интереснее оставить нерешёнными.
Отстранённость охранников, кстати, я в итоге понял и даже зауважал. Те из них, кто не садист, не ищут с тобой даже извращённого контакта — по двум причинам. Во-первых, они не знают, кто перед ними. Во-вторых, они знают, что с вероятностью процентов девяносто девять перед ними человек, способный к манипуляции, к социопатическим номерам, и относиться к нему как к «обычному» — прямой путь к тому, чтобы тебя использовали. Держать дистанцию — это не чёрствость, это техника безопасности. Приветливый бородач мог позволить себе приветливость только потому, что уже заглянул в моё дело и рискнул предположить, что я — не совсем стандартный клиент. Остальные такой роскоши не имели и были правы.
XII. Свобода по умолчанию
Меня выпустили. Я вышел, и первым, что я увидел, было небо. Оно было голубое. Я даже приостановился с чисто терминологическим вопросом: почему, собственно, голубое? Если голубой — это цвет из радуги, то он ближе к бирюзе, а в бирюзе есть зелёная нота, которой в небе нет. Значит, небо не голубое, а светло-синее. Простояв сутки под звенящей лампой, мозг первым делом занялся не благодарностью мирозданию, а цветокоррекцией. Что ж, каждый радуется свободе как умеет.
Первым делом — в бар: выпить чего-нибудь, зарядить телефон и вставить обратно шнурки. Судя по тому, что бармен увидел у меня в руке ботиночные шнурки и не повёл бровью, источник процветания этого заведения был очевиден. Я заказал безалкогольное пиво и попросил зарядку. И поймал себя на рифме: за полчаса до ареста я точно так же зашёл в фастфуд, взял колу-зеро и попросил стаканчик — напоить собаку. Тот же человек, тот же нехитрый набор действий, зайти-заказать-попросить. Между двумя стаканами уместились всего сутки с небольшим и целая вселенная. Телефон, кстати, заряжаться отказался — зарядка в баре была слабая. Пришлось ехать не на каршеринге, а на метро. И тут выяснилась неловкая вещь: шесть лет в Брюсселе — и я ни разу толком не пользовался общественным транспортом. Я, человек, который только что по вибрации в бетоне вычислял расписание поездов метро, наверху, на свободе, не смог сходу разобраться в навигации этого самого метро. Снизу я знал его лучше, чем сверху.
Свобода острее всего чувствуется через мелочи, которые обычно идут по умолчанию и которых просто не замечаешь. Почистить зубы. Помыть руки с мылом. Закрыть за собой дверь самому. Позвонить, кому хочешь, не диктуя номер вслух чужому человеку. Всё это сутки назад было изъято под опись, а теперь тихо вернулось — и именно тишина возврата поражала больше всего.
Позвонил сначала маме — по той же логике, по которой из магистрата первым делом сообщают близким, что ты жив и едешь. Сказал: мам, я к тебе. Вместо «привет, как дела» мама ответила: «тебя уже выпустили?» Новостью для неё это, как видите, не было: адрес моего пребывания с ней заранее согласовали и утвердили как моё официальное место проживания на ближайшие три месяца — одно из условий освобождения. Так суд, сам того не желая, вынес отдельный вердикт по семейному вопросу: взрослый мужчина отправляется жить обратно к маме, поскольку не справился. С печатью и подписью. У мамы в тот момент была моя дочка — та самая, что накануне, увидев геолокацию моего телефона намертво застрявшей у здания полиции, приехала туда в полном ужасе выяснять, что со мной. Ей ответили, что это конфиденциальная информация. Конфиденциальная информация в это время находилась в камере и под камерой одновременно — в клетке и под объективом, — в шортах со шнурком, но об этом дочке, разумеется, не сообщили.
Мама встретила меня песней. «А на чёрной скамье, на скамье подсудимых…» — с порога, вместо «здравствуй». Юмор в нашей семье передаётся по наследству и, как видите, работает даже в стрессовых условиях. Подробности я маме рассказывать не стал — пообещал переслать решение с мотивировочной частью, там всё описано детально и сухим языком, каким и надо описывать такие вещи. А детали пребывания — вот они, этот самый рассказ. Такое терять нельзя.
Опыт? Безусловно. Повторить? Ни за что.
Мясо, если вам интересно, я в итоге не спас. Пятнадцать килограммов пролежали сутки с лишним в багажнике на летней жаре, и когда я наконец добрался до машины, вопрос стоял уже не о морозилке. «Окей, гугл, как вывести из машины трупный запах. Нет, не то, что ты подумал». На этом квест можно было считать окончательно пройденным: свободу вернули, дело закрыли, репутацию сохранили. Не спасли только мясо. Но, положа руку на сердце, из всех фигурантов этой истории именно оно пострадало честнее всех.